Вечером под ап. Андрея была прекрасная всенощная, кончившаяся в 11-м часу. «Ну как? Сегодня не убегала в другой придел, угодили тебе?» — спросил меня, весело улыбаясь, Батюшка, когда я подходила к нему под благословение. «Спаси Вас Господи за всенощную», — могла я только ответить ему. Вообще, надо сказать, что Батюшка умел ругать, но умел и утешать, и часто после сильной проборки, когда он видел, что человек совсем смирен и уничтожен, он бывал очень ласков. Его отношение к духовным детям было скорее материнское, чем отцовское. Откуда только находилось у него обилие нежных слов и ласковых названий, трогавших человека до глубины души. Часто повторял он молитву, которую я только от него одного слышала, молитву, которую он читал, когда особенно жалел свое духовное детище. Говоря ее, он часто крестил меня или чертил на лбу маленькие крестики. К сожалению, я не помню всех слов этой молитвы. Но вот что осталось в памяти: «Господь да сохранит тя, Господь да утешит тя, Господь радости духовная да исполнит тя…». Когда я приходила к нему расстроенная чем-нибудь, и он хотел утешить и успокоить меня, он гладил меня по голове или проводил пальцем по бровям, точно хотел разгладить их и, глядя на меня, всегда ласково приговаривал что-нибудь доброе. Но вообще у Батюшки не было трафаретов в отношениях к духовным детям. Идя на исповедь, я никогда не знала, что найду: гнев или милость. Поэтому идти на исповедь всегда было страшно.