На Ильин день, как обычно, говело много народу. После обедни, накануне праздника, осталось на исповеди человек 5–6 толмачевцев, любивших подольше поговорить на исповеди. «Если все будут не спеша исповедоваться, — прикидывала я, — каждому нужно не меньше часу, следовательно, если сейчас уйти из храма и вернуться часа через два, то это будет в самый раз». Так я и сделала. Спокойно отправилась домой и принялась за уборку квартиры. Спустя час ко мне постучали, и я была поражена неожиданным визитом: передо мной стояла Лидия Федоровна из Ленинграда. Мы посидели с ней, поговорили, довольно скоро она собралась уходить, а я наконец отправилась в храм. Мне было неспокойно, я невольно ускоряла шаг, хотя не переставала себя уверять, что времени еще прошло не так много, и я прийду вовремя. Каково же было мое огорченье, когда я нашла дверь церкви запертой. Сначала я даже не поверила. Побежала к матушке Любови, узнать, так ли это. «Что же ты бегала, — сказала мне матушка, — Батюшка исповедал всех и ушел». — «Так ведь исповедников было много, я думала, я успею». — «Где же много? Ты ушла, Юлия Васильевна ушла, еще кто-то ушел. Убегаете, а потом будете отца мучить до глубокой ночи», — добавила она ворчливым тоном. Я решила забежать к Батюшке на квартиру в надежде, что застану его за чаем и может быть хоть поговорю с ним. На площадке около двери увидела я матушку, стоящую около примуса. «Можно мне видеть Батюшку?», — спросила я робко. «Нельзя, — вдруг строгим тоном, какого я от нее не ожидала, ответила мне матушка, — нельзя, Батюшка только что лег отдохнуть». Слезы навернулись у меня на глаза. Грустная пошла я домой.
Исповедь во время праздничной всенощной, да еще когда так много было исповедников, не представлялась мне, избалованной постоянным вниманием Батюшки, утешительной. Но и за всенощной не пришлось мне исповедаться, хотя Батюшка исповедовал под всенощную, но было так много народу, что до меня очередь не дошла. После всенощной оставалось еще несколько человек. Каждый застревал у Батюшки надолго. Наконец, осталась одна Юлия Васильевна и я. Батюшка позвал сперва Юлию Васильевну. Она пошла за ширму. Время было позднее. Часовая стрелка все ближе походила к 12-ти часам, но за ширмами не торопились. В храме было тихо. Я забилась в уголок около свечного ящика, чтобы не слышать исповеди, но и сюда доносился до меня из главного храма шепот Батюшки, что-то, по-видимому, не спеша говорившему Юлии Васильевне. Мое терпение иссякло. Юлия Васильевна была уже почти час на исповеди. Было уже 12 часов. Когда же я буду исповедоваться? Нервы мои не выдержали напряжения и я расплакалась. Хотя плакала я почти неслышно, но в храме было настолько тихо, что мои всхлипыванья дошли до уха Батюшки. Я услышала за ширмами движение, Батюшка загремел стулом, видимо, вставая. «Кончают», — мелькнуло у меня в голове, и я затихла. Но Батюшка не стал читать разрешительной молитвы, он вышел из-за ширм и подошел ко мне. «Ты что там плачешь?», — спросил он меня ласково. «Батюшка, ведь уже 12 часов, когда же я-то буду исповедоваться?» — «Ничего, исповедуешься, — ответил он мне ободряющим тоном, подожди немного, потерпи еще». И он опять ушел на клирос. Я думала, что вот сейчас услышу разрешительную молитву. Однако нет. Слышно было, как Батюшка опять тяжело опустился на стул, и снова раздался его ровный шепот. «Господи, когда же конец?». Только через полчаса после моего разговора с Батюшкой попала я к нему на клирос заплаканная и измученная ожиданием. «Сколько времени?» — спросил меня Батюшка. «Половина первого, Батюшка». — «Да, поздно, — вздохнул он, — ты прости, что я так тебя задержал, но я никак не мог отпустить раньше Юлию Васильевну, никак не мог. Вот что я тебе предлагаю: ты мне сейчас исповедуйся так, как старушки исповедуются: делом, словом, помышлением, а послезавтра утром я никуда спешить не буду, и тогда мы с тобой обо всем поговорим, ты можешь тогда задним числом хоть два часа исповедоваться. А сейчас пусть Господь примет твою краткую исповедь, ведь другие не хуже тебя, а исповедуются всегда кратко». И Батюшка начал быстро перечислять грехи. В одном месте я хотела остановиться и рассказать подробнее об одном грехе. «Не надо, — остановил меня Батюшка, — ты говори только как старушки говорят: грешна, Батюшка, вот и все». Быстро кончилась исповедь. Батюшка прочитал разрешительную молитву. «Иди с Богом и будь мирна», — отпустил он меня. Не было еще и часу, как я уже пришла домой.
На другой день, после Ильина дня, после обедни (это была пятница), я осталась исповедоваться и, к удивлению матушки Любови, происповедовалась часа полтора. «Ведь ты только вчера причащалась, неужели опять нагрешила?» — изумлялась она.