Приближались мои именины, которые приходились в этом году на понедельник. Я мечтала пригласить к себе на этот день Батюшку и матушку, а также свою подружку Веру. Других толмачевцев я не решалась звать, боясь тесноты своего нового жилища. Я была так уверена в согласии Батюшки, что до самого воскресенья, кануна моих именин, ничего не говорила ему.
В воскресенье, после обедни, когда я подходила под благословенье к Батюшке, я сказала ему о своем желании видеть его и матушку у себя завтра днем. «Что же ты мне так поздно сказала? — ответил мне Батюшка, — почему до сих пор молчала? Ведь мы сговорились на завтра ехать в Сергиев, на могилу о. Алексия». Я чуть не заплакала. «Подожди, подожди, — успокаивал меня Батюшка, — я еще не окончательно тебе это говорю. Я подумаю, посоветуюсь с матушкой, и дам тебе ответ вечером. У Александры Евгеньевны ведь ты будешь?». — «Нет, — ответила я дрожащим от слез голосом». — «Ах, да, я забыл, — вздохнул Батюшка, — ну, тогда завтра утром. Позови ко мне сейчас Александру Евгеньевну». Дело в том, что Александра Евгеньевна задумала собрать у себя толмачевцев в один из свободных для Батюшки воскресных вечеров. Так как канун Веры, Надежды и Любви приходился как раз в воскресный вечер, свободный у Батюшки, то Александра Евгеньевна и остановилась на этом вечере. Мы с Верой говели накануне именин, в воскресенье, и в субботу, во время исповеди, Батюшка сказал нам об этом сообщении. Я огорчилась, потому что это значило,
Но все эти огорчения уладились. Когда я вечером пришла ко всенощной, Екатерина Васильевна, как всегда стоявшая у свечного ящика, сообщила мне, что Александра Евгеньевна