Одно время, увлекаясь уставом, Батюшка не баловал нас чтением. Почти весь пост он читал нам слова Иннокентия или Димитрия Херсонского. Меня, однако, мало удовлетворяли эти чтения. Вспоминались прошлые годы с чтением Лествичника и Ефрема Сирина с пространными интересными толкованиями Батюшки.
В начале шестой недели я, как обычно, исповедовалась и на исповеди высказала Батюшке свое отношение к чтению Иннокентия и Димитрия. Батюшка точно нарочно пропустил мое замечание, был со мной снисходителен и очень ласков. Вечером, в этот день, он неожиданно позвал меня читать кафизмы и велел прочитать не одну, а все три кафизмы целиком, чем, очевидно, хотел доставить мне удовольствие, и даже потом благодарил меня за чтение, так что ушла я из храма совсем счастливая. Утром, на следующий день, обычного чтения из Иннокентия не было. У меня мелькнула мысль: уж не я ли тому причиной? Но я прогнала ее, как совершенно не подходящую. Каково же было мое изумление, когда после обедни Батюшка, не говоря ни слова, вручил мне записку. Недоумевая, что бы это могло значить и почему Батюшке нужно писать, а не сказать самому, я ушла читать ее в другой придел. Содержание ее поразило меня, как гром среди ясного неба. «Сегодня, — писал Батюшка, — я не мог ничего читать и лишил церковь поучения, потому что вспомнил о том, что ты смущаешься чтениями Иннокентия и Димитрия Херсонского. Если бы ты смущалась и задирала свой нос перед
В это утро предстояла большая уборка в храме и матушка Любовь с Любовью Михайловной уже возились, передвигая подсвечники, перетирая лампадки. Я же, совершенно ошеломленная той запиской, ни за что не могла взяться, у меня дрожали руки и рябило в глазах, поэтому, невзирая на косые взгляды матушки Любови и Любови Михайловны, я опять подошла к Батюшке с земным поклоном и просьбой о прощении. Но Батюшку не