Зимой 1924 года в Толмачах появилось новое лицо. Это была Елена Ивановна. С самого начала она повела себя не совсем обычно. Сразу встала на клирос и запела. У нее низкий голос, и она пела на клиросе альтом.
Иногда Елена Ивановна останавливалась около прихожанина и внимательно слушала, что ему говорили и что говорил Батюшка. Все это нам казалось таким подозрительным, что даже одно время мы серьезно побаивались Елены Ивановны, и не любили ее.
Один ее внешний вид: ярко малиновый бархатный берет с белым пером за ухом, очень короткие (по тогдашней моде) платья, манера говорит необыкновенно быстро, забрасывая собеседника потоком слов — все это раздражало. И только после узнали мы, что за этой чудной внешностью скрывается добрая, чистая детская душа. Батюшка первый открыл эту душу. Он, как только пришла к нему Елена Ивановна на исповедь, взялся ее обламывать. Никому, по его словам, не доставалось столько, сколько Елене Ивановне. Кажется, другой убежал бы от этих строгостей. Но она выдержала, прошла как бы сквозь строй всех этих строгостей и прилепилась к Толмачам. Узнали мы ее и полюбили.